Ярославль — как всякая немосква — мягок и со мной осторожен.
Он самим своим именем для меня всегда был чем-то красным и ярым и алым и славным. (И в этом схож с Азией).
Поезд НА кишел уродством и миазмами пороков, ужасных лукасакранаховских лиц и крученыховскиадовых судеб. Отбор на шоу «самый страшный персонаж РЖД» прошла бы добрая половина пассажиров и проводников. (Ребята из кастинг-стаффа к\ф «От заката до рассвета», вы просто не там ищете).
Поезд ИЗ, боялась, будет еще краше — из Воркуты к тому моменту он будет запоминаться не морозом и елью, но непроходимым кордоном многодневного алкоабмре и немытых пяток. Об ноги иных попутчиков, можно разбить голову. Человек давно вырос из средних 170 — пора развдигать рельсы!
Рытвины, колдобины и темнота пугают, чистота и белизна набережной и Кремля питают, свет и зелень наполняют жизнью легкие, душу, воздух.
Интернет не ловится, не растет билайн.
В шумных кафе, едва щелкнешь мышкой на свежую фото с Херсонского вечера,

как тут же хватается за голову хозяин: «Ты весь трафик в городе сожрать решила?!».
Связь ловится только сердцем — зато самая что ни на есть беспроводная, чистая и горячая, что твой ключ в сказочной деревне из детства.
Озадаченный роумингом телефон я кормлю больше, чем себя.
Единственным источником света в три часа ночи является мой заряжающийся плейер.
Студенты универа им. Ушинского молодыми коршунами бросаются на меня, журнал ШО, мою печень, меня, несущую им ШО!
Дивен этнококтейль: узбечка привезла украинскую мову, изданную на деньги, заработанные еврейским потом и кровью, в глубокорусский чудоград.
Надпись на стене магазина «Закрыт на уборку» — и куча мусора, сваленная прямо перед дверью. Ярославлский ответ киевскому развалу как после бомбежки с табличкой «Магазина нет» посреди руин.
Универмаги, использующие систему «запомни цену-скажи тете в кассу -, указав отдел — отдай чек тете в отделе — купи, наконец, нужное». В пьяном виде и чувстве такого никогда не проделать. Как они тут догоняются?!
Ласковость неспешно пеших прогулок до места — взамен метро и другого транспорта — трогает, как ребенка подарок не в день рожденья. Идешь себе среди зелени и старых стен нежного города и телу невдомек, что его тащат читать лекции молодым и дерзким.
Иногда лица на улицах напоминают тех, поездных, воркутинских — полных отчаяния, одиночества и пропастной тупости. В эти минуты Ярославль становится одним из центров опыта Робинзона — выстои человеком в диком мире, тюрьмой сковавшем тебя вокруг.


То, что я влюблена в Ярославль, я поняла, решив не менять билет, но остаться на лишний день в этом ало-бело-золотом городе.
(О том, что я люблю Юрика, я догадывалась и раньше)